serh

Более всего меня умиляет этот снисходительный взгляд. Типа "я-то спрятался за занавеской, а ты, кожаный, пойди, да попробуй теперь меня отыскать!"
И кто бы сказал, что пару лет назад это чудо пришло к нам на веранду из мокрого леса и клялось-божилось стать самым лучшим в мире котом, послушным и ласковым, приходить на ручки и жрать, что дают. Не, теперь это мохнатое счастье диктует свои правила поведения в доме, потому как он себя не на помойке нашел. Угу, "на помойке нашли его мы". (с) :-)) Теперь это маленкий принц. Если, конечно, бывают такие очаровательные хищные принцы. :-))) На руки с тех пор он ко мне так и не пришел ни разу. :-))

А знаете, дорогие друзья и коллеги, очень интересный эффект я тут вот наблюдаю. :-) То, как обживает наш "утлый мирок" поколение, выросшее на журналах "Техника молодежи", на разрозненных розовых томиках "Антологии мировой фантастики", на Шекли и Брэдбери, Артуре Кларке и Саймаке с Хайнлайном. Толкиен появился в нашей жизни слишком поздно, чтобы накрыть с головой,  про кибер-панк разный - и говорить нечего. То, что называется социальной фантастикой окочурилось вместе с ныне покойным социальным строем. А вот сайнс-фикшн - научная фантастика - пропутешествовала с нами все минувшие лет сорок-пятьдесят, корнями упираясь в короткие рассказы-зарисовки на последней странице "Вокруг света", в наивные технологичные повести Немцева, в гиперболоид инженера Гарина - если не книжку, так кино. И когда жизнь повернулась так, что НФ перестала быть массово издаваемым жанром, а литературный процесс закрутился почти исключительно вокруг чародейства, волшебства и всяческого фэнтези вкупе с "бояркой" и попаданцами, ценители science fiction осмотрелись вокруг и начали потихоньку менять окружающую реальность. Вот, скажем, принесла мне тут новостная лента ВК такую вот новость:

Международный литературный конкурс «Инженеры слова» (ранее - «Проект особого значения») отмечает пятилетие. В 2026 году церемония подведения итогов впервые пройдёт в диджитал-формате: участники, члены жюри и гости встретятся онлайн, чтобы завершить сезон.
Переход в онлайн снимает географические ограничения, теперь стать частью события смогут авторы, чтецы, иллюстраторы и эксперты из разных регионов и стран. Для конкурса, который объединяет литературу, технологии и идеи о будущем, это логичный шаг: цифровой формат делает финал открытым и доступным для широкой аудитории.
- За пять лет проект «Инженеры слова» вышел далеко за рамки внутренней инициативы и объединил участников из разных регионов и стран, - отмечают организаторы. - Идеи, которые рождаются в работах конкурсантов, становятся источником свежих смыслов и импульсом для новых разработок. Мы видим, как проект растёт вместе с миром, о котором пишут его авторы. Поэтому финал в диджитал-формате — логичное и современное продолжение этого пути. Онлайн позволяет сохранить атмосферу и значимость события, одновременно открыв его для гораздо более широкой аудитории. Это шаг навстречу будущему, о котором мы говорим уже пять лет/
Литературный проект, призванный привлечь внимание к научной фантастике и показать инженера не только как специалиста, но и как одного из главных создателей будущего, был запущен пять лет назад АО «ЗАСЛОН» совместно с группой компаний «Литрес». За это время «Инженеры слова» заметно выросли: если в первом сезоне конкурс собрал около 450 участников, то в 2025 году количество конкурсантов достигло 1 700 человек.

Ну, Литрес - это ладно, им, как говорится, сам Бог велел заниматься чем-то подобным. А вот то, что за конкурсом стоит такое крупное предприятие говорит нам о чем? О наличии, как говорится, политической воли одного конкретного человека в ее руководстве. О том, что какому-то неизвестному мне, но однозначно вызывающему у меня глубокий респект человеку, обремененному отнюдь не литературными заботами, пришло в голову сделать окружающий мир чуть уютнее и интересней. И вот это вот - действительно круто. Конкурс "научки", которому уже полдесятка лет. Больше полутора тысяч участников. Это уже не местечковый уровень, а явление, способное реально оказать влияние на отечественную литературу. Все согласно старому слогану из все той же "Техники молодежи": "Человек меняет мир".
В общем, что мы видим на этой картинке? Поколение любителей научной фантастики подросло, остепенилось, приобрело достаточный вес и ресурсную базу и взялось менять окружающий мир. Сперва - литературный. А там, глядишь, - и не только. Потому что science fiction - такая штука: только дай волю писателю, он для всего человечества будущее сочинит. :-)

PS. Вот, кстати, чутка "системообразующих" картинок (все кликабельны). Инженерное мышление, как взгляд в будущее, каково, а? :-)

Почему-то, произнося словосочетание «культурная столица» все чаще всего подразумевают, что жители тут все как один культурные-культурные, аж до скрипа. Чаще всего и образ петербуржца представляют себе соответствующий. Как описывал в свое время типичного жителя северной столицы московский публицист Дмитрий Галковский, это «человек с правильными чертами лица, острым носиком, бледный и с какой-то грустью во взоре». Но, если по правде, жители нашего города и быть могут очень разными, и восприниматься различно. Один, не к ночи будь помянут, градоначальник вообще нас всех жлобами назвал. А дело, между тем, вообще не в том. Не в «общем знаменателе» для всех жителей нашего немаленького мегаполиса.



Культурной столицей Санкт-Петербург делает та роль, которую он играет в жизни России. Роль входящего фильтра для культуры, науки, моды, разнообразных трендов и тенденций, поступающих с Запада. Здесь они перевариваются, переосмысляются и отправляются дальше вглубь страны, уже готовые для восприятия, применения, использования. Мы – та самая марля, которой завешено окно в Европу, чтобы свежий воздух в дом проникал, а москиты – отнюдь. Впрочем, и свой собственный вклад в культуру страны Петербург всю дорогу вносил немалый. Так что практически всё важное в области культуры, науки, искусства, что происходило в России за последние 323 года, проистекало отсюда. Нет, разумеется, никто не собирается преуменьшать роль Нижнего, Екатеринбурга, Владивостока и других городов, активно претендующих на роль «второй столицы России». Но факт остается фактом. Даже Москва вернула себе в свое время столичный статус только потому, что так задумали в Петрограде.

Не будем говорить про историю русского флота и армии, тут и обсуждать нечего. Но отсюда родом вся российская наука. Да, ученых и изобретателей было в наших пределах всегда немало, по всем городам и весям, но Университет, Академия наук, даже самый первый музей в России появились именно на берегах Невы. И можно было родиться хоть в Холмогорах, хоть под Харьковом, но в итоге ты оказывался тут. И важнейшие для своей эпохи изобретения делались здесь, – от русского фарфора до ламп накаливания, от ледокола до электросварки. На протяжении трех веков сюда приезжали специалисты не только со всех концов России, а вообще со всего света в поисках возможности приложить свои силы на благо нашей страны. И многим это удавалось настолько, что их имена оставались на скрижалях истории – Огюст Монферран и Александр Хренов, Вернер фон Сименс и Михаил Бритнев, Франц Сан-Галли и Юрий Кнорозов.

И вся отечественная классическая литература, весь ее золотой век, тоже отсюда, где бы появился на свет будущий автор – в Москве, в Симбирске, под Тулой, под Полтавой, – его творческая биография неминуемо оказывалась связана с северной столицей. Что уж тут говорить о поэтах и писателях, для которых родной город именно наш. И серебряный век русской поэзии – тоже явление в первую очередь петербургское. С живописью, конечно, не так однозначно. А вот с музыкой – все так: и «могучая кучка» наша, здешняя, и Чайковский, и Курехин, и Цой. Хотя, справедливости ради, Шнитке – из Энгельса, Высоцкий – из Москвы, а Шахрин из Екатеринбурга, точнее, еще из Свердловска.

В общем, куда ни кинь, везде отыщется петербургский след, причем значимый, различимый максимально ясно. Город на Неве на протяжении всей своей истории аккумулировал все лучшее в культуре нашей Родины и зарубежных стран и превращал в тот питательный субстрат, на котором росла и растет культура России в самом широком ее понимании. Не напрасно царь плотник поставил его на самом сквозняке, прорубив пресловутое окно в Европу. Петербург стал двигателем развития, генератором смыслов, источником движения вперед. А не будь него, было бы кругом запустение, да сплошной фестиваль плова.

Основатель нашего города очень уважал медицину, – считал себя непревзойденным хирургом и стоматологом. А еще он очень уважал аптекарей.

В самом деле, в те времена аптекарь был сродни волшебнику, или алхимику. Вся атрибутика этой профессии – ступки с пестиками, горелки, колбы, реторты, точнейшие весы, рецепты, написанные на латыни, специфические ароматы – была настолько непривычной, едва ли не сказочной, что внушала почтение даже сама по себе. Что уж говорить о том, что отпускаемые аптекарем снадобья были чаще всего действенны, – это казалось уже просто чудом.



Познакомиться с этой профессией Петр Алексеевич успел еще в детстве: первых провизоров в Россию пригласил еще Борис Годунов. Обслуживали они, в первую очередь, членов царской семьи и их приближенных, составляя лекарства по рецептам придворных медикусов. Но царь-плотник был искренне убежден в том, что их клиентуру нужно расширять. Так что в новой столице аптека появилась меньше чем через год после основания города. «Главная рецепторная», как ее называли, располагалась в Петропавловской крепости и работала, в первую очередь на нужды гарнизона.

Приобрести в ней можно было помимо обычных лекарств разнообразные спиртные напитки, благо врачи того времени нередко прописывали их как средство от различных хворей, и даже такие необычные для современной аптечной торговли вещества, как скипидар, сулема, мышьяк и ртуть. Фармацевтика в ту пору опиралась на старинный принцип «все есть яд, и все есть лекарство», и лекарства бывали откровенно странными. Впрочем, никто особо этому не удивлялся, так как народные средства были немногим лучше. Николай Карамзин писал, что не верившие аптекам, «обыкновенно лечились вином с истертым в нем порохом, луком или чесноком, а после банею, не любили выхухоли в лекарствах и никаких пилюль». При чем тут выхухоль не особенно ясно, но суть понятна.

Как бы там ни было, царь Петр «Главной рецепторной» решил не ограничиваться и разрешил открывать в новой столице частные аптеки. Число их стало расти, и постепенно прежде необычные для российской публики торговые точки стали входить в моду. Причем даже не сами торговые точки, а работавшие в них аптекари: жители города на Неве знали их по именам, и кто-то предпочитал обращаться к доктору Пелю, а кто-то к Вольфу, Мандельштаму, или к Флемингу, – тому самому, что придумал применяемую и сегодня мазь, названную его именем. Потому что кто-то больше доверял классическому подходу, а кто-то гомеопатии, и считалось, что в одной аптеке более действенные порошки, а в другой – более целебные микстуры. Мода – она такая. Не брезговали обращаться к услугам провизоров и сильные мира сего, и простые граждане, лет за сто осознавшие, что аптечные лекарства эффективнее и безопасней народных средств.

Самая же первая аптека Петербурга за сто с небольшим лет несколько раз поменяла свою дислокацию и, в конечном счете, разместилась в доме 66 на углу Невского и Фонтанки, через дорогу от Аничкова дворца. И стала настолько известной, что даже оставила свой след в русской литературе. В лесковском «Левше», чтобы разобраться, что за «нимфозория» досталась императору Николаю Павловичу в наследство от умершего брата, зовут на помощь «из противной аптеки химика, который на самых мелких весах яды взвешивал». Противной – в смысле, той, что напротив. Той самой. И настолько это заведение было плотью от плоти северной столицы, что просуществовало более трех сотен лет, не сумев пережить только приход «рыночных отношений» и закрывшись в 2005-м. Жалко на самом деле. Историческое было место.

Но зато сам принцип аптеки не просто сохранился, а получил невероятное развитие. Сегодня в Санкт-Петербурге таких торговых точек больше двух тысяч. Так что дело Мандельштама, Пеля, Флеминга и их коллег продолжается и процветает.

Вероятнее всего история строительства мостов началась с поваленного ветром дерева, позволившего нашим далеким первобытным предкам, не замочив ног, перебраться с одного берега ручья на другой. Думается, мысль о том, что можно не ждать, когда дерево свалится самостоятельно, а повалить его своими руками, должна была прийти в их головы достаточно быстро. Дело-то не хитрое, главное осознать преимущества такой переправы.

Ну, а дальше сама концепция моста начала развиваться сразу в двух направлениях, – технологическом и культурно-философском. Так что к нынешнему дню мост – это, с одной стороны, торжество инженерной мысли над хаосом дикой природы, а с другой, мощнейший архетип, носитель идей объединения разъединенного, достижения ранее недостижимой цели, встречи и расставания, безопасного пути через далеко не безопасное препятствие и так далее. Символ, который активно использовали представители самых разных религий: зороастрийский Чинват и исламский Сират, ведущие в рай, удобные для праведников и почти непроходимые для тех, кто грешен, скандинавский Бифрост, соединяющий все миры ойкумены, наш родной Калинов мост через реку Смородину, из Яви в Навь, охраняемый чудом-юдом о трех хоботах. Сакральная, в сущности, штука.

С этой точки зрения строительство моста – это не просто создание удобной переправы через реку, но действие магическое, волшебное, меняющее мир. А его использование по назначению – для преодоления русла реки – в чем-то сродни шаманскому ритуалу. Так что, по-хорошему, прикинув, сколько в Санкт-Петербурге мостов, можно не удивляться, что город наш считается слегка мистическим и немножко странным, а петербуржцы кажутся остальным россиянам самую капельку не от мира сего. Не вызывает удивления и то, сколько городских легенд связано с мостами нашего города, – добрых и не очень, красивых и страшных. Тут тебе и древнее капище на дне реки, и специальные мостовые призраки. Разве что тролли у нас под мостами «не водятся», – это уже другой фольклор, не здешний.

И вот ведь что характерно: мостов в городе на Неве становится все больше. Петербургские архитекторы явно предпочитают их тоннелям, несмотря на то, что тоннели строить у нас тоже умеют, мягко говоря, неплохо. И, казалось бы, логичнее пересечь реку под землей, а не спорить с переменчивым течением и зыбким грунтом невского дна, но мостостроители раз за разом берутся сшивать берега прочными стежками стальных переправ. Получается надежно, красиво, функционально. И некогда разделенный мощным потоком, город все в большей степени становится единым целым. Ему давно стал тесен в плечах титул «северной Венеции». Теперь уже Венеции впору примерять на себя именование «южного Санкт-Петербурга». Просто потому, что на 435 венецианских мостов приходится порядка 800 петербургских, включая, конечно, пешеходные. Те, что пока только в планах, считать, разумеется, не будем, но про себя учтем.

Правда, некоторым планам приходится ждать реализации десятилетиями, так что мост, о котором мечтали в конце 1940-х появляется на карте только во второй половине 2020-х. Но есть в этом и определенные плюсы: технологии не стоят на месте и воплощение идеи без малого восьмидесятилетней давности выглядит так, как ее авторы даже не помышляли. Не было в те поры мостов шириной почти в сорок метров, как Большой Смоленский, и даже возможностей что-то подобное построить не было. Зато теперь есть. Вместе с очередной галочкой в списке петербургского «самого-самого». Самый широкий разводной мост – это не шутка.

Кстати, если задуматься, то в символическом отношении «самый широкий мост» – это ведь тоже что-то совсем не простое.

PS. Собственно, это была финальная колоночка проекта "Вечёрки" по мостам Петербурга. Красивый получился и, как мне кажется, интересный. Спасибо, что читали! )))

В том, что касается мостов, Нева не может пожаловаться на отсутствие разнообразия. Каких только у нее нет, – как платьев в сундуке у богатой невесты! Автомобильные и железнодорожные, с павильонами и с башнями, разводные двукрылые и однокрылые, есть даже такой, где средний, судопропускной пролет ездит вверх-вниз как лифт. Но такой обновки, как в 2004-2007 году она до той поры не получала. Уж на что поражают воображение восьми-десятипролетные стальные да чугунные гиганты на каменных опорах-быках, но новый мост даже на их фоне выглядел воплощенной фантастикой.

(с)???

Два как один
Во-первых, моста оказалось, по факту, два, – по одному машины едут через реку слева направо, по другому – справа налево. И даже открывали их по очереди. Во-вторых, оба они подвесные – вантовые, а таких до той поры Нева не видела. Ну, а в-третьих, то, что получилось в итоге, и правда, выглядит, как картинка с обложки старого журнала «Техника молодежи». Любили в этом издании в свое время делать такие – с изображениями футуристических городских пейзажей и разнообразной фантастической техники. В самом деле, белые пилоны высокой по 126 метров, поднимающиеся по берегам реки, натянутые струны вант, переправа, перекрывающая течение Невы всего одним пролетом, выглядели в середине первого десятилетия 2000-х воплощением архитектуры будущего.

Впечатляют и габариты моста – почти километр в длину, или почти три, если считать с эстакадами подходов, в ширину 25 с лишним метров, в высоту, от уровня воды, – тридцать. 30 000 тонн веса, удерживают над Невой 168 прочных, в ногу взрослого человека толщиной, тросов сложного плетения: каждый состоит из десятков перевитых между собой стрендов, а каждый из них, в свою очередь, из шести гальванизированных проволок, обвивающих седьмую, центральную. В общем, не мост, а фантастика. Когда стоишь на берегу рядом с одним из его пилонов, чувствуешь себя муравьем у подножья высокой сосны.

Сегодня, спустя два десятка лет, мы к нему попривыкли, тем более, что вантовая технология после его успешного ввода в эксплуатацию, как говорится, пошла в серию. Теперь у нас есть и целых две таких переправы в составе Западного скоростного диаметра, и мост Бетанкура, и маленький однопролетный Лазаревский. Но тогда, в самом конце 2004 года, когда запустили движение по первому мосту из двух, новизна этого сооружения зашкаливала. Да и технологии использовались самые современные. Поэтому в воплощении в жизнь созданного Институтом «Стройпроект» концепта было задействовано множество мостостроительных компаний, причем не только петербургских. А генеральным подрядчиком был «Мостотряд-19». И работа эта была отнюдь непростой.

Дела человеческие
Разумеется, не обошлось и без казусов: прямо под будущим мостом, практически вплотную к стройплощадке стоял частный домик, в котором жили две бабушки-пенсионерки и их кошка Вера. Все строительство гигантского сооружения происходило практически у них за калиткой. За судьбой пенсионерок следил, без преувеличения, весь город, искренне и изо всех сил им сочувствуя. К счастью, в результате все закончилось благополучно: в конце 2008-го невольным участницам создания новой переправы через Неву дали отдельные квартиры. Правда, привыкать к городскому быту и старушкам, и кошке, всю жизнь прожившим в сельском доме с печным отоплением, было сложно.

Горожане появлению этой переправы с одной стороны, радовались, а с другой, – совсем наоборот. Причина и для печали, и для радости была одна и та же: развод невских мостов перестал быть причиной (или поводом), чтобы на полночи задержаться на городской стороне, или, наоборот, на Васильевском. С одной стороны, это однозначно хорошо, но с другой, сколько романтических историй в жизни ленинградцев-петербуржцев было связано с этой особенностью летней северной столицы! Между тем, новая переправа через реку была неразводной, причем первой неразводной в истории города. Так что попасть с одного края города на другой стало возможно в любое время дня и ночи, а строчка из песни о том, что «и рад бы домой, да мосты развели» утратила присущий ей оттенок обреченности. Впрочем, если «в кармане голяк, я опять на мели», то вроде как вовсе и не утратила: пешеходной части на вантовом не предусмотрено.

(с)???

Имя для переправы
Но вот что еще: мосту было необходимо имя. И впервые в истории города на Неве выбор имени предоставили жителям Петербурга. По-хорошему, во-первых, это могло бы стать хорошей традицией, а во-вторых, помогло бы избежать откровенных нелепостей в топонимике, – присвоения объектам городской инфраструктуры отвергаемых народом названий. Горожане идеей прониклись и имен набросали множество. От более, или менее простых, – Ижорский, Невский, Ленинградский, – до мемориальных, как, скажем, мост Ольги Бергольц, а то и однозначно поэтических – Невская Арфа. Кстати, что-то в этом было: Белые пилоны с натянутыми вантами действительно выглядят как гигантский музыкальный инструмент.

Выбрали, впрочем, самый банальный вариант, да еще и не прижившийся, не ставший частью петербургского бытия – «Ново-Обуховский». Пользуются этим названием, кажется, только специалисты, обслуживающие мост, да члены топонимической комиссии. Остальные говорят просто «Вантовый», отлично понимая, о каком из теперь уже многочисленных вантовых петербуржских мостов идет речь. Все-таки первый – навсегда первый.

PS. С фото - та же история, что и раньше. Авторов не знаю, если найдутся, - с радостью прославлю их имена. Ну, или сменю иллюстрацию, если ее использование окажется неприемлемым. А так - спасибо им! :-)
PPS. А имя "Невская Арфа" предлагали мы с шефом - коллектив журнала "Путевой". Жалко, что не приняли этот вариант.

Все-таки писатели и поэты - те еще пророки. :-)
Вот, например, прекрасная цитата из старого детского стишка Маршака. Лучшее, что можно себе представить относительно использования искусственного интеллекта. :-)

Мой мальчик! Тебе эту песню дарю.
Рассчитывай силы свои.
И, если сказать не умеешь "хрю-хрю", -
Визжи, не стесняясь: "И-и!"

Как это говорилось в свое время в определенных кругах, "Профессор знал!!!" :-))))) 

Иногда возникает ощущение, что либо на неймерах и рекламщиках экономят зазнайки-маркетологи, считающие, что им лучше знать, как продавать тот, или иной товар, либо этих самых копирайтеров да неймеров набирают по объявлению в маршрутке, опираясь на принцип "буквы знает, значит сгодится". Потому как чем дальше, тем чаще встречается полнейшее отсутствие чувства языка у этой группы специалистов. И ладно бы речь шла о том, что оне бухают так, что языка не чувствуют. Аки те два барона из гостиной императора Нерона. :-) Нет, тут все сложней и хуже.

Дело в том, что многое из того, что личит быку, не личит кесарю. То есть в милицейском протоколе вполне может отыскаться фраза типа "в воде с признаками смерти обнаружен труп убитого мужчины". И тут ни тавтология никого не смущает, ни "вода с признаками смерти". (протокол, кстати, реальный, не выдумка). Понятно, что писавший только что вдоволь налюбовался на "мертвого человека убитый труп" (с) и ему не очень хорошо, вот он и пишет как на душу легло. Но когда то же самое начинает творить автор рекламного поста, это превращается в карикатуру, а то и в антирекламу.

Вот, скажем, есть одна очень хорошая фирма, выпускающая вкусные рыбные консервы. Действительно вкусные, поэтому я пальцем в нее тыкать не буду, а назову, скажем, "Ладодские деликатесы". И выпустили эти ребята очень неплохую селедку в масле. Вот до этого по всякой пресноводной рыбе специализировались, а тут за селедочку взялись. А раз в наличии новинка, - надо ее продвигать и рекламировать. Вот и стрельнули они практически на днях рекламкой со слоганом "Нежная селедка в масле от Ладожских деликатесов".

Первый же вопрос, возникающий по прочтению этой строчки: "Кто съел ладожские деликатесы?" Второй "Это чего, масло по второму кругу пустили?"
Ну, правда. "В масле от деликатесов" - это однозначно какие-то остатки из останков. Вообще любое "в масле от". :-) И не спасает даже указание на то, что селедка нежная. :-)) И вместо рекламного эффекта возникает антирекламный, причем на уровне восприятия, подсознаночки.

И было бы это единичным случаем, так можно было бы отвести глаза в сторону и поморщиться. Однако ж эта "вода с признаками смерти" постепенно становится практически нормой. Никогда не был граммар-наци, но вот чего-то чем дальше, тем сложнее просто ржать над дурацкими вывертами. Рука все чаще тянется к... красному карандашу. Править. :-)))

PS. Данный текст не является антирекламой, либо рекламой, представляя собой личное мнение частного лица, каковое оное лицо считает правильным. Это я так, на всякий случай ))

Всем известно, что царь Петр Охту недолюбливал. С одной стороны, там все еще оставались руины Ниеншанца, который он в свое время велел сравнять с землей, чтобы раз и навсегда уничтожить даже память о шведском владычестве в дельте Невы. А с другой, ему там просто не нравилось.

Легенда гласит, что даже само название Охты происходит от досадливой фразы царя «ох, та сторона мне надоела». Вряд ли это действительно так, но как исторический анекдот вполне годится. А заодно, как объяснение, почему больше двух сотен лет кряду из города на «ту сторону» не было моста.

Там, вдали за рекой
Разумеется, жизнь на правом берегу Невы от отсутствия постоянной переправы не останавливалась. И пресловутая «с кувшином охтинка» находила возможность переправиться на городскую сторону, чтобы продать свежую «молочку», и плотники со столярами из Охтинской слободы на строительстве Петербурга и Кронштадта трудились вовсю. Это не говоря уже о пороховых заводах, обеспечивавших нужды армии и флота в «огненном припасе», верфи, на которой строили военные корабли, суконной фабрике и так далее. Иными словами, там, за рекой постепенно вырос даже не новый городской район, а этакий эксклав Петербурга – вполне самостоятельный, с собственной системой управления, крупными предприятиями, развитым сельским хозяйством, церковными приходами, пожарными командами, и даже с собственной – пусть и узкоколейной – железной дорогой на полтора десятка станций. Связь с городской стороной осуществлялась сперва посредством лодочных перевозов – отдельно на Большую Охту и на Малую, а впоследствии – при помощи небольших паровых судов, выполнявших функции паромов.

Разумеется, рано, или поздно, Санкт-Петербург должен был поглотить охтинские слободы. В марте 1858 года это произошло на законодательном уровне, но окончательному слиянию города с правобережьем мешала низкая пропускная способность переправ. За один рейс паровые катера могли перевезти через Неву более полусотни людей, но этого определенно не хватало. Особенно с учетом того, что в межсезонье движение замирало. Мост был не просто нужен, – он был необходим. Место для него выбирали недолго, благо вариантов было всего два – в районе Панфиловой улицы на Большой Охте и там, где он, в итоге, и был построен, в створе Комаровского проезда. Это местоположение было выбрано, что называется, монаршей волей, – его утвердил лично Николай II.

(с)???

Свобода судоходства
Проектов моста в 1901 году было предложено на конкурс целых шестнадцать, но выбран был в итоге внеконкурсный семнадцатый. Правда, комиссия потребовала его доработки, и дело явно затянулось бы, но тут приключилось несчастье, заставившее поторопиться с началом строительства: в апреле 1907-го, выйдя на маршрут во время ледохода, затонул пароход «Архангельск» – один из обслуживавших переправу. Перевернулся, столкнувшись с льдиной. Погибло 39 человек. Горожан это событие откровенно шокировало, а император потребовал с сооружением моста больше «не тянуть». Приступили к работам, правда, все равно еще только через два года, но, зная характерную для той поры неспешность в принятия градостроительных решений, можно не сомневаться, что если бы не несчастье, дело затянулось бы еще больше.

Зато само строительство было просто образцом оперативности: несмотря на все технические сложности его удалось завершить чуть более чем за два года. А сложностей хватало: кессоны для сооружения центральных опор моста достигали глубины 35 метров, работать в них было рискованно и откровенно страшно. Добавим к этому такую примету эпохи как забастовки работников, приправим отнюдь не коротким списком аварий и удивимся, как при помощи довольно примитивной с современной точки зрения техники начала ХХ века удалось реализовать такой сложный проект в столь сжатые сроки.

К концу октября 1911 года над Невой поднялся стальной трехпролетный консольно-арочный мост с разводным механизмом, полностью оправдывавшим девиз проекта – «Свободу судоходству». Центральный проект раскрывался двумя крыльями, приводившимися в действие гидравлическим механизмом. При этом самое современное на ту пору техническое оснащение соседствовало с эстетикой неоготического стиля – клепаные стальные фермы сочетались с массивными каменными башнями, скрывавшими в себе механизмы разводки.

(с)???

Ищите, Шура, она золотая
Обилие крупных заклепок произвело на петербуржцев яркое впечатление и породило легенду, что, как минимум, одна из них золотая. Впрочем, по первоначальному проекту неоготической романтики должно было быть еще больше: разводной пролет моста должны были украшать огромные бронзовые орлы. Пожалуй, даже хорошо, что они «потерялись» в спешке.

В течение последующих ста лет мост постоянно достраивался, менялся, совершенствовался, приспосабливаясь к меняющимся потребностям растущей северной столицы. Гидравлический механизм, работавший на невской воде, был заменен электрическим, увеличился угол раскрытия «крыльев» разводного пролета – до 70 градусов, на правом берегу появилась автомобильная развязка, а на левом – транспортный тоннель. Единственное, что оставалось неизменным, – это брутальный облик его облицованных гранитом башен и паутинное переплетение балок его стальных ферм. Пожалуй, среди мостов через Неву более узнаваемого и необычного не сыщешь.

PS. Картинки, понятное дело, цельнотянутые из сети. Авторам спасибо, респект и уважуха. Если они обозначутся, - я с радостью укажу их прекрасные имена. Ну, или заменю картинку на другую, если использование ее вызовет недовольство.

PPS. За заголовок спасибо Вадиму Сергеевичу Шефнеру. :-)
От Бога осталась нам шкура,
Осталась остистая готика -
Старинная архитектура,
Строительная экзотика.